У каждого есть свой выбор: покорно стать рабом либо сделать ПРОТИВОХОД.
Петр Гайек: Гавел и «диссиденты» были лицемерами. Об 11 сентября я написал, прежде чем оно случилось. Чудесный перекрёсток Свободы Посреди-Нигде. О «Цветах», журнале Reflex и о великом похищении СМИ

Петр Гайек: Гавел и «диссиденты» были лицемерами. Об 11 сентября я написал, прежде чем оно случилось. Чудесный перекрёсток Свободы Посреди-Нигде. О «Цветах», журнале Reflex и о великом похищении СМИ

10. 11. 2014

Печать статьи

Редакция противохода Войтех Вариш провёл для еженедельника «Тема» разговор с главным редактором издания Protiproud (Противоход) о прошлом и настоящем - а также о том, почему пришельцы обязательно приземлятся на Земле, пусть даже их и нет

В пятницу в свежем номере еженедельника «Тема» вышел разговор с главным редактором издания Protiproud (Противоход). Ряд вопросов и ответов в нём, вероятно, вследствие недостатка места, не появилось. Поскольку мы считаем, что речь шла о достаточно важных вопросах, мы публикуем разговор так, как он был записан на магнитофон.

Вы утверждаете, что уже никто ни на что не влияет. Что Вы под этим понимаете?

Я имею в виду реальную возможность влияния человека, таких же людей, как мы, которые сидят в этой комнате, повлиять на общественную жизнь. Она полностью исчезла.

Было ли когда-нибудь лучше?

В начале девяностых годов здесь ещё оставались рудименты демократии. Что-то ещё происходило. После государственного переворота 1997 года, организованного годом ранее Вацлавом Гавлом и Чешским национальным банком, дела начали, скажем, так, нормализироваться1. Точка отсчёта нормальности на сегодня - это то, что насаждается в Европейском Союзе. Но там, в действительности, вообще нет никакой демократии. Это называется дефицитом демократии, но более правильно было бы говорить о её полном отсутствии, нежели о дефиците.

Но найдём ли мы ещё где-нибудь в мире свободу?

Внимание, я говорил о демократии. Демократия и свобода - это две разные вещи, совершенно не связанные. Рассмотрим, например, Иран. Там на самом деле образцовая модель демократии. Но чтобы там была вместе с тем свобода, в западном понимании этого слова, то это не так. Возможно, мы бы сегодня, где-нибудь в мире, и нашли демократию, но уже отнюдь не на евро-американском пространстве. Здесь её эрозия и разрушение прогрессировали очень быстро. A свобода? Мы, вероятно, тоже может быть, ее нашли, но, вероятно, не в той форме, как ее понимает Запад. Фатальная ошибка в том, что такую идею свободы и демократии пытаются экспортировать как общеобязательную модель и ценность. С обоснованием, что если кто-то не живёт в соответствии с нашими нормами и идеями, мы должны это исправить.

Разве это не естественно: судить окружающие события по своим меркам?

Если мы только судим, то это, конечно, нормально. Если нам не нравится, как кто-то живёт - это вопрос для дискуссии, мы можем об этом даже спорить. Хуже, если у нас есть какие-либо догмы, например, так называемая доктрина прав человека, и тот, кто ей не удовлетворяет, обречён на наше гуманитарное вторжение, в крайнем случае даже на военное. Это совершенно недопустимо. Это империализм, руководствующийся доктриной прав человека.

Но что остаётся нам, людям с минимальными возможностями воздействия?

Попытка достойно и свободно жить в границах, данных несвободой. В конце концов, мы все здесь находимся добровольно. Мы должны и это тоже принять. Мы бьёмся головой обо все сужающиеся границы, но уйти нам никто не запрещает. Опять же, в конце концов, и некуда. До 1989 года, многие из них жили в убеждении, что у нас - жёсткая, тоталитарная система, а там, с другой стороны, от Берлинской стены и до Статуи Свободы, существует динамичный мир, где люди готовы шевелиться именно ввиду наличия свободы. И так оно, скажем так, и было. Но после распада биполярного мира и возникновения так называемой глобализации на евро-американском пространстве уже некуда бежать. У меня есть некоторые данные для личного сравнения. В восемьдесят седьмом я впервые приехал в США. Я продал свою «Шкоду», купил доллары и получил выездную визу. Тогда это было возможным. Я уехал сначала на Запад, а потом сразу в Америку. Раньше меня не пустили бы даже в Югославию.

Что это был за опыт?

Это был удивительный незабываемый опыт. Четыре месяца я путешествовал по всей стране, вдоль и поперёк. И я действительно испытал где-то в inthemiddleofnowhere (Посреди-Нигде), где-то на Среднем Западе в небольшом абсурдном супермаркете у заправочной станции, чувство абсолютной свободы. В первый и последний раз мною овладело чувство, что я свободен, что я могу решить всё так, как я хочу. Это был один из классических американских сельских перекрёстков, из голливудских фильмов. Всё зависело только от меня, каким путем я пойду. Например, не изменю ли я следующим шагом полностью свою жизнь. Память об этом глубоко осталась во мне и по сей день. Но когда я снова вернулся в Штаты, уже после ноябрьской революции, то всё изменилось. Даже в восьмидесятые годы у рейгановской Америки был свой drive. Конец биполярности произошел как по мановению волшебной палочки. Это была теория конвергенции Бжезинского на практике. Америка начала строить социализм. Сегодня это последнее место, где я искал бы свободу. Уж лучше в нашей умирающей Европе. При всем моём скептицизме по отношению к Европейскому Союзу сегодня это более свободное место, чем США. Но, может быть, в конце концов, американцы не позволят украсть у них Америку. Они были особенными, суровыми людьми. В основном на юге и отчасти на западе.

Произошли ли в западной цивилизации с конца восьмидесятых годов крупные преобразования?

Конечно, более того, об этом уже говорили Горбачёв с Бушем-старшим, когда с энтузиазмом приветствовали так называемый новый мировой порядок. Лишь постепенно мы поняли, что они имели в виду: разгосударствление государств, денационализация наций, возникновение недемократических империй по типу Евросоюза и планетарное управление. Это тоталитарный проект, против которого советский, со всеми ужасами, которые последовали за ним, был розовым сном марксистских высоколобых интеллектуалов. Хотя этого в момент ноябрьского переворота мы, конечно, не смогли видеть.

В то захватывающее от эйфории свободы время, в начале девяностых, Вы основали журнал Reflex. Как Вы сейчас об этом вспоминаете?

Захватывающая эпоха, полная прекрасных иллюзий. На этот риск, я, конечно, пошёл после того, что недавно увидел ту, ещё до недавних дней свободную Америку, и после того, как я испытал то чувство на перепутье. Внезапно я захотел что-то предпринять. Американская мечта. И на какое-то время отчасти мне это удалось. Я собрал уникальную группу единомышленников, горящих желанием действительно отрефлексировать хотя бы какую-то часть этой новой реальности. Поэтому мы это так и назвали. Сегодня в это вряд ли уже кто-то поверит, но мы действительно хотели познать реальность. Наверное, потому эта попытка была настолько успешной. Я должен нескромно сказать, меня это не очень удивляло. Я по-прежнему на распутье. Я решал всегда и полностью свободно. И очень много работал.

Как Вы на Reflex смотрите сегодня?

Он прошел через много деструктивных трансформаций. От первоначальной концепции остался только красный крестик от Алеша Найбрта (Najbrt) на обложке. В остальном, ничего.

Многие из первоначальных сотрудников всё же там остались ...

Однако они сами, их собственное существование и их работа символизируют эту трансформацию. Всё изменилось, и изменились они сами. Постарели. Успокоились. Reflex возник как достаточно амбициозное контр-течение среди мейнстрима. Сегодня он сам является жёстким мейнстримом. Иногда, как будто в обмороке, он вспоминает о своих корнях, и там появляется что-нибудь захватывающее, но это капля в море. Я не критикую, я просто описываю. Я знаю, что журнал прошёл через много рук, через много владельцев и много интересов, которые оставили на нём глубокие незаживающие шрамы. Это как портрет Дориана Грея. Я не хочу сказать, что сегодня всё это плохо. Может быть, это истинное отражение сегодняшней реальности. Но то, что я задумывал, было небезопасно. Это было похоже на чудо. Мы создали за несколько месяцев специфическую читательскую аудиторию. Её твёрдое ядро по-прежнему придерживается этой мечты. Но сам Reflex мне, в его нынешнем виде, не нравится. Помимо остатков былого гениального графического дизайна Алеша Найбрта (Ales Najbrt) там и сям присутствует какой-то архео-жанр, но это всё посредственность. Кроме одного или двух человек, которые даже не знают, почему они работают именно там, а не в другом месте.

Почему Вы тогда оттуда ушли?

Проблемы роста. Мы росли так быстро, что начали считать, что могли бы заняться и телевидением. Три четверти года я работал над проектом. Я знал, что мы будем самыми лучшими. Я никогда не думал, что речь не идёт о конкурсе, и что сам проект не имеет значения. Я также не консультировался с посольством США. Конкуренты оказались более опытными. Так лицензию приобрела Nova, Reflex TV был вторым. Между тем, там, в журнале, всё изменилось. Я вернуться уже не мог.

Журналист Вацлав Тиковски (VaclavTikovsky) мне рассказывал, что Вы вскоре после переворота пытались получить место главного редактора журнала «Цветы» (Kvety), в котором Вы работали. Стала ли концепция изменения «Цветов» основой для Reflex?

А как же? Журналом «Цветы» до переворота руководил блестящий человек, доктор Милан Кодр (Milan Codr). Замечательный человек, профессиональный журналист с огромным чутьём и управленческими талантами. Родись он двадцать лет спустя, стал бы ведущим представителем СМИ или другого бизнеса. Он был умён, имел независимое мышление, и давал всем в небольшом пространстве относительно большое пространство. В ноябре он быстро понял ситуацию и сказал мне, чтобы я примерялся на его место. Редакторы проголосовали. Примерно два голоса мне не хватило, и я сказал сразу же «до свидания», написал заявление и ушёл, чтобы создать конкуренцию. Reflex. И всё же я не понял, как мне удалось избежать одной вещи. Об этом не говорят, об этом не было разрешено писать. Речь идёт о великом похищении СМИ. Наши редакторы и сотрудники по-революционному сказали: "Это наше" и из редакции сделали акционерное общество. Никто не осмелился выступить против них. Они приобрели тем самым огромную собственность. К счастью, я в этом не участвовал. Я был поражён, как одни и те же люди через несколько лет усиленно критиковали клаусовскую приватизацию. Как они раскрывали приватизационные кражи, чтобы взрыхлили почву для того, что позже Вацлав Гавел назовет "дурным настроением".

Какая атмосфера преобладала в «Цветах» во время нормализации?

На удивление очень свободная. Относительно, конечно, это всё же был, кроме всего прочего, журнал издательства «Руде право». Конечно, там не было ничего диссидентского, а даже если бы это и было, я бы, конечно, не стал в этом участвовать. Я чувствовал к так называемым диссидентам интуитивное отторжение.

Уже тогда или Вы видите это так с нынешней точки зрения?

С самого начала. Я не мог в этом работать. Я имел счастье в том несчастье, что среду, из которой это диссидентство возникло после шестьдесят восьмого, я знал довольно близко.

Что же Вас в нём отталкивает?

Это фундаментальное лицемерие. Я не хотел, чтобы система изменилась в лучший социализм, как этого хотел Гавел. Как это было во всех его посланиях к Гусаку и др. Я бы хотел капитализм, хотя и был уверен, что до этого, конечно, не доживу. Это было также запрещённым словом и в Хартии. Я шёл своим путем. Тогда я пришёл на тот перекрёсток на американском Среднем Западе. Я стоял на нём в одиночку. Я никогда не был групповым человеком, у меня нет этого в природе, поэтому я никогда не вступал ни в одну политическую партию. За одним исключением - когда в ноябре 1989 года я стал одним из основателей независимого профсоюза журналистов, из которых затем развились Синдикат  журналистов ЧР (Syndikat novinaru Ceske republiky). Но даже из него я сразу же ушёл.

Это, конечно же, и ответ на вопрос, почему Вы так долго находитесь возле политики, Вы никогда не принимаете в ней активное участие.

В первой половине девяностых годов у нас было миллион возможностей уйти в политику. Я никогда даже не думал об этом. На самом деле, я хотел заниматься фильмом. Я окончил FAMU (Кино-телевизионный факультет Академии музыкальных искусств (Filmova a televizni fakulta Akademie muzickych umeni)), и кое-что уже было написано; и у меня было чувство, что это можно было бы ещё и снять. Кое-что-то было действительно сделано на Чешском ТВ, но оно никогда это не передавало в эфир.

Сегодня фильм Вас уже не привлекает?

Что Вы, ко мне недавно подошли двое молодых идеалистов! Я думаю, вскоре они поняли, что если где-то будет моё имя, то они никогда не получат деньги. Но та их попытка былы заразительна. Один из них учится сейчас в Америке. Кто знает, на какой перекрёсток он сейчас вступил. Эти двое для меня символизируют надежду на лучшее будущее.

В конце концов, ваш антипод Вацлав Гавел, наконец, снял фильм ...

Я бы не хотел, чтобы так случилось (смеётся). Сесть в конце жизни в режиссёрское кресло я не хочу. Я это уже со своим ego окончательно обсудил. Я в конце концов сходил в кино на этот опус Гавла. Фильм необходимо видеть в кинотеатре - даже если это не кино. Нас было в этом огромном зале трое или пятеро. Плохая акустика. Я вспомнил те времена, когда я хотел посмотреть некоторые прекрасные советские фильмы и трепетал от надежды, чтобы нас было хотя бы семь человек в зале. Иначе фильм не включали. Эта атмосфера звуков и изображений, пустота, заряжённая красотой без мысли, точно рассказывала о фильме, а также об авторе. И о времени. Идеальная рефлексия. Это был впечатляюще. Огромный, подавляющий опыт. Мошенничество за государственный счет.

Какие фильмы Вам действительно нравится?

Сегодня я особо не хожу в кино, потому что там ничего нет. Но раньше я был заядлым зрителем. Особенно во времена, когда Тарковский мог позволить себе сказать "человек живёт не для того, чтобы быть счастливым". Счастье - не причина нашего существования. Это не должен быть только Тарковский, конечно. Может быть, Коэн, иными словами, здесь бывает ещё иногда что-нибудь из Голливуда. Да и чехословацкая «Новая волна» имела свои прекрасные моменты.

Смысл киноиндустрии? Только бизнес?

Вовсе нет. Наоборот. Это же делал и советский «Мосфильм», и геббельсовское министерство пропаганды, да и Голливуд сейчас делает то же самое. Всегда речь идёт о подготовке крупных социальных изменений. Ленинское «Из всех искусств для нас важнейшим является кино» распространяется на все типы тоталитаризма. И старые, и новые. И уже функционирующие, и новые. Например, все эти знаменитые научно-фантастические фильмы, профессионально и идеально сделанные, подготавливают атмосферу смены парадигмы.

И артистам, и владельцам студии известно, что современный человек лишён корней, он лишён Бога, поэтому наивно ожидать, что придёт нечто человеческое, что его спасёт. Может быть, что-то извне, из внеземного пространства. И оно придёт, пусть даже нет абсолютно никаких инопланетян. Оно придёт, потому что мы к этому готовы, потому что технология делает это возможным. И всё то, что технология позволяет, всё это происходит. Поэтому очень важно наблюдать за тенденциями в кино.

Я всегда удивлялся, почему Вы перестали писать прозу.

Я никогда не писал только для того, чтобы писать, а именно потому, что мне было важно что-то сказать. Седьмого ноября 1989 г.  я сдал в публикацию своё последнее, написанное ещё до переворота, произведение. Роман. Он назывался «Чешский ужастик» и начинается предложением: "Правительство пало". Двенадцатого мне уже сказали, что если я хочу это издать, то я схожу с ума. Семнадцатого я шёл по Национальному проспекту и утром я понял, что эта книга мертва. Меня всю жизнь интересует реальность и возбуждает тайна, называемая временем. И на это Вы должны нацеливаться. Моя последняя попытка прозы была на переломе тысячелетий. Она была о том, как в два здания в Нью-Йорке врезались два чёрных ангела и обрушили их – после чего весь мир превращается в ад, причём люди этого не замечают. Летом 2001 года я читал это для семьи и нескольких друзей. Через несколько недель пришло 11 сентября. Я снова закрыл роман, как и тот, 17 ноября. Не имело никакого смысла это продолжить. Но я не исключаю, что вернусь к нему. Теперь я должен закончить финал третьего тома очерков о смерти реальности. Увидим, если на это у меня будет время. То самое время. Тайна и ключ ко всему, с чем мы сталкиваемся.

Если вернёмся к СМИ, Вы упомянули о том, как они были приватизированы собственными сотрудниками -

Об этом, всё же, Вы писать не будете

Потом она попала в руки иностранных владельцев. Сегодня снова СМИ принадлежат чешским предпринимателям ...

Это феноменальное событие. Бабиш феноменален. А вообще, кстати, я не думаю, что газеты оказались в чешских руках. Это просто смена парадигмы. Как сменилась парадигма, когда она перешла в чужие руки - это были огромные последствия, родилась медиакратия, поскольку наши средства массовой информации переняли стандарты западной СМИ-индустрии. Сейчас идёт следующий этап глобализации СМИ. В Америке монополизация совершенно невероятна. Примерно тридцать тысяч теле - радио и печатных изданий перешла в руки пятнадцати групп. Точно также и Андрей Бабиш не выкупил его навсегда. И так же, как и J&T и другие. Но небольшие семейные предприятия, какими были Ringier, Diekmann, исчезают. Медиа-индустрия изменилась, но я глубоко убеждён, что печать сохранится. В этом у меня есть абсолютная уверенность. Печать неистребима. И так же печатные и электронные СМИ, в конечном счёте, будут только для конкретных целевых групп. Я не боюсь контроля над интернетом. Это, на самом деле, уже не возможно. Хотя попытки будут драматичными. Разве что его полностью отключить. И от этого можно было бы также выиграть.

Какую роль в этом играет Ваше web-издание Встречный поток (Protiproud)?

Это своего рода попытка... Я был приятно шокирован тем, какова была наша читательская аудитория! Я думаю, что этому помогли нынешние политические условия. Нечто подобное было в начале девяностых. Это создаёт своего рода общину. Опять же, несколько человек пытаются исследовать реальность, а не создавать её.

Сотрудничаете ли Вы ещё с Вацлавом Клаусом? Вы слегка отделились от группы «Пражского града» ...

Я до сих пор там появляюсь, пытаюсь оказать Институту Вацлава Клауса какую-то помощь и его иногда консультирую, но я определённо не хочу там постоянно работать. Первоначально я думал, что смогу работать у Вацлава Клауса только первые пять лет. Однако я не ушёл и после вторых выборов и не жалею об этом, скорее наоборот, но для моего характера эти десять лет действительно были максимумом.

Десять лет на Граде, но Вы сотрудничали с ним гораздо раньше, уже в 1997 году.

Да, но я никогда не работал у него. Только на Граде.

И каков был опыт человека, бывшего на протяжении всей своей жизни вольнодумцем и сторонником капитализма и ставшего вдруг государственным служащим?

Бесконечно интересно. Прежде всего, ежедневный контакт с Вацлавом Клаусом. Он - фантастический и, несмотря на все его достижения, фактически недооценённый феномен. Уникальный характер. Одинокий. По крайней мере, политически.

Я встретился со многими ситуациями и случаями, побывал во многих таких местах, до которых иначе бы никогда не добрался. Обогащает опыт и то, что Вы почувствуете себя в оранжерее. Вы начинаете рассмотреть иначе порядок вещей. Это очень специфично. И ту пирамидальную иерархию, которую Вы больше нигде не сможете найти. Даже в Ватикане. Здесь вы сами поймёте, что выше всего только шеф.

1 Намек на режим «нормализации», установленный Г.Гусаком и ортодоксальными коммунистами после советского военного вмешательства и подавления «Пражской весны» в 1968 г. (Прим. перев. П.П.)

 


Метки Статьи

Рекомендуем

Лекция экономики для сильных духом: каждая чешская семья имеет долг в среднем два-пять миллиона. Половина человечества тонет в нищете. Свет в конце туннеля погас?

Лекция экономики для сильных духом: каждая чешская семья имеет долг в среднем два-пять...

Пост: силы зла хотят завладеть нашими душами. Милосердие фальшивое и жестокое. Посреди пустыни без компаса и лидера. Откроем путь Провидению!

Пост: силы зла хотят завладеть нашими душами. Милосердие фальшивое и жестокое. Посреди...

Самые читаемые статьи

Реклама
to top